Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Санди Зырянова - Дом над Обводным каналом
Санди Зырянова

Дом над Обводным каналом

    Мое окно выходит на Обводный канал. По совести, смотреть особо не на что. Промышленная зона, облезлые стены и заборы, мосты, которые далеко не так красивы, как Аничков или Египетский, — да к ним туристов и не водят. Мутные нечистые воды, из которых каким-то непостижимым образом высовываются блеклые кубышки. Как только выросли-то?
    
    Глаза у моих сопалатниц похожи на воду в Обводнике. Такие же мутные и мертвые, и то, что в них пробивается от былой жизни, блеклое и безрадостное. Безжизненные, безысходные глаза.
    
    У моих сопалатниц — бесцветные лица, давно не знавшие ни солнца, ни ветра, ни вечного питерского дождя.
    
    Моих сопалатниц ежедневно выводят на прогулку. Они сидят под навесом во дворе, курят дешевые сигареты, о чем-то разговаривают. О том же, о чем и в палате.
    
    Меня иногда отпускают погулять с мамой. Но за час прогулки далеко не уйдешь, и мы гуляем по набережной все того же осточертевшего Обводника, а потом мама заводит меня в какую-нибудь подворотню. Раньше я ненавидела питерские подворотни с их сырым зловонным сквозняком и похабными надписями на стенах, но теперь мне в качестве куска жизни годится и это. Если повезет, подворотня приведет во внутренний дворик, где стоят обшарпанные лавочки, и тогда мама достанет термос и баночку с едой и даст мне. Я буду поспешно заглатывать то, что она привезла, а мама будет досказывать мне начатое — про папу, про Ленку и ее учебу, про то, что звонила Лина…
    
    Лина. Зеленые глаза, россыпь веснушек, привычка рисовать все подряд и где попало.
    
    Я смирилась с тем, что мы с Линой даже не подруги.
    
    И, как всегда, мы опоздаем, и последствия будут зависеть от того, кто нынче дежурная санитарка. Если Петровна — будет вздыхать с пониманием, а если Аня — закатит истерику, тщетно пытаясь подбавить в голос начальственного пафоса. Я не Вика, для меня Аня — не начальство, и заискивать перед ней я не собираюсь.
    
    А потом я возвращаюсь в свою палату напротив сестринской. Не понимаю, на кой черт держать нас здесь, если мои припадки все равно проходят незамеченными. Они тихие. Вот Юлины — да, эти трудно не заметить, где бы она ни лежала. Юлю мне очень жалко. Она кроткая, милая, добрая, если бы не эпилептическое слабоумие во все поля, была бы чудесная женщина. А у Вики и припадков-то не было за все время. Она и поступила сюда не с припадками, а после неудачного суицида. Муженек довел. Вика — тоже слабоумная, только в другом ключе: нестерпимо болтливая, сексуально озабоченная, готовая жить хоть с уголовником, хоть с шизофреником. Кто-то из них бил ее так, что она не выдержала и перерезала себе вены.
    
    А у меня нет слабоумия, хотя тоже вторая группа. У меня — болевой синдром чудовищной интенсивности. Сегодня меня как раз накрыло, и я с утра лежала, не двигаясь, под аккомпанемент беспрерывного Викиного трепа. Никто и не заметил… Только Петровна зашла спросить, с чего это я не вышла на обед. На обед, Карл…
    
    Анальгетиков тут, сколько ни проси, не дадут. «Доктор не велел» — и хоть ты тресни. Мама передает мне тайком темпалгин и цитрамон, но десять таблеток с утра — это, по-моему, перебор, а легче не становится.
    
    Но после обеда в больничной скуке наметилось некоторое оживление. Унылое жужжание больных прервалось отчаянными криками.
    
    Я сползла с кровати и пошла посмотреть, кто это орет.
    
    Санитарки с видимым усилием тащили девушку лет восемнадцати-девятнадцати. Она вырывалась и кричала, кричала, кричала... Еще одна санитарка, самая заморенная, тащилась сзади и что-то истерично втолковывала новенькой, размахивая перед ее лицом игрушками. Тигренок и обезьянка, что ли. Плюшевые. Наконец, девушка обессилела и обмякла, ее втащили в палату. Я тихонько, держась за стенку, прошла к ней.
    
    Ее уже привязывали, а заморенная старуха баба Валя надевала на нее памперс.
    
    — Не хочу! — ныла девушка. — Буду мокренькая!
    
    — Не надо быть мокренькой, — увещевала ее баба Валя. — Смотри, вот твоя обезьянка… вот твой тигренок…
    
    — Дайте, — взвизгнула девушка. Ей в руки вложили игрушки, тогда девушка мгновенно успокоилась, прижала к лицу игрушки и задремала.
    
    У нее было замечательное лицо. Тонкое, изысканно вырезанное, с аристократичным носиком и чудесно очерченным ртом. Длинные-предлинные ресницы лежали на щеках, отбрасывая густую тень. Прядка темных волос прилипла к высокому лбу. И руки, которыми она судорожно сжимала игрушки, тоже были замечательными — в хиромантии такие называются «психическими», узкие, необычайно изящные руки.
    
    Я смотрела на нее не отрываясь.
    
    — Галя, а ты что здесь делаешь? Ну-ка, быстро в свою палату! — шикнула на меня Петровна.
    
    — Галина Сергеевна, — сквозь зубы поправила я, но ушла.
    
    С ними спорить — себе дороже.
    
    — А сестра у меня дура, б-дь, — тараторила тем временем Вика, обращаясь не то к сонной и бледной Юле — видимо, ей тоже с утра нездоровилось, не то сама к себе, — дура, б-дь, моя сестра, такая дура, что ужас какая дура, б-дь! Она вообще, б-дь, дура конченная!
    
    — Сколько можно? — раздраженно перебила я. — Здесь нет б-дей, кроме тебя! Ты что, без этого слова не можешь разговаривать?
    
    Вика опешила. Но ненадолго.
    
    — Привычка, — как ни в чем не бывало заявила она и продолжала: — Моя сестра конченная дура. Ее и отец солдатским ремнем лупил, дуру такую, и мама, а она все равно дура. По сравнению со мной — вообще дура, б-дь!
    
    Я прикусила язык. Вика не виновата, что она такая. Она классический эпилептик, что поделать.
    
    По признанию Вики, она занималась проституцией. Однако свою сестру и одну из больных — здесь, в этом отделении, все друг друга знают — называет «проститутищей» и осуждает за то, что трахается со всеми подряд. А вот своей подружкой, тоже из числа больных, восхищается. За то, что «находит себе на каждом углу».
    
    Вика не виновата…
    
    Если б еще как-то ее заткнуть!
    
    Я легла на свою койку — черт бы ее побрал, Рахметову бы ее подсунуть вкупе с драным гнилым матрацем и почерневшими рваными простынями! — прикрыла глаза и предалась мечтам. Как обниму эту девушку с игрушками и потискаю. А если повезет, то и поцелую. Она такая славная. Может быть, ей тут помогут, и она сможет назвать свое имя и даже рассказать, что с ней происходит… А может быть, она чувствует себя ребенком, и мы с ней поиграем ее игрушками. Чего не может быть — полной безнадежности этой девушки. У нее живые ясные глаза, чистое прекрасное лицо, полное жизни гибкое тело. Она может улыбаться, я не сомневалась в этом.
    
    Надо будет сказать маме, чтобы притащила пару-тройку моих старых плюшиков.
    
    Из сестринской донесся аромат курительных палочек. Это медсестра Ольга Ивановна не выдерживает здешнего запаха. А чего она ожидала? Дверей на туалетах нет, и амбре оттуда сами знаете какое. Да и от больных запашок еще тот. Раз в неделю — помывка, плюс есть душевая, в которую нас водят под присмотром, и многие санитарки разрешают только подмыться. Но половина аборигенок вообще ни черта не соображают, а кто-то хочет, чтобы они мылись.
    
    Я-то моюсь каждый день, а то и дважды в день. Мне становится легче от душа.
    
    Мне еще становится легче от кофе, но кофе тут нельзя. Мама проносит его мне контрабандой, но личное свидание — раз в два дня. Катастрофически мало…
    
    — Вот Копченый был такой хороший, — пробилось сквозь мои мысли бухтение Вики. — Мы с ним жили, он такой хороший был. Мама говорила, он сидел, значит, плохой, а он такой хороший!
    
    — Чего ж расстались? — вяло полюбопытствовала я.
    
    — А он «белку» поймал, — охотно сообщила Вика. — После того, как отсидел, бухал сильно.
    
    — А за что сидел?
    
    — За изнасилование, — легко ответила Вика. — Ну, ему там еще убийство шили, но он на дурку закосил. И молодец! Он очень хороший был.
    
    «Такой хороший парень, всего два взыскания: одно за убийство, второе за изнасилование…»
    
    — А чо такова? — удивилась Вика. Удивилась искренне. — Меня и группой насиловали. Ну и что? Я их потом на бабки развела, а потом мы с одним подружились… Я ж говорю, я проституировала, а потом меня группой насиловали, — вернулась она к своим рассказам.
    
    — А потом ты связалась с шизофреником, — напомнила я.
    
    — Ага. Он меня бил, уж так бил. И я его. Я чего, думаешь, такая худая? Это все от нервов, это он виноват, с-сучара!
    
    Материлась Вика однообразно и скучно, зато долго. Я спаслась бегством.
    
    Бежать тут некуда. Можно поглазеть в окно. Киносеанс «Обводник» начинается. Можно посидеть в холле и посмотреть древний телек. Смотреть нам разрешают только кулинарные шоу и какую-то передачу со сплетнями из жизни «звезд». Можно погулять по коридору, что я и сделала.
    
    Из палаты девушки с игрушками донесся ее голос.
    
    — Не хочу, не хочу, не хочу, — жалобно повторяла она. Санитарка что-то рычала в ответ. Я расслышала, как она называла имя — Алина.
    
    Значит, эту девушку зовут Алина.
    
    Мимо меня пробежала Ирка. Толстая, обрюзглая, она знавала лучшие времена. Узкие щиколотки, красивые руки, да и очертания капризных губ и тонкого носа намекали на это… Ирка с силой хлопнула по стене.
    
    — Я тебе покажу, сволочь! — крикнула она стене, повернулась и побежала дальше.
    
    Сперва я ее боялась и шарахалась, потом привыкла. С внешним миром Ирка вообще не связывается, кроме как в столовой. Там она ходит и пристает: «Не угостишь сочком? Не угостишь булочкой?» Кормят в больнице из рук вон плохо: мерзкое месиво под названием «ячневая каша» или «горох», «вегетарианский борщ», похожий на помои, выблеванные свиньями, и чай, по вкусу сравнимый с мочой молодого поросенка. Я не ем тут ничего. Но многие больные жрут по четыре-пять порций. Больница — единственное место, где женщины хотят поправиться, потому что многие из них попали сюда с энной степенью дистрофии.
    
    Здесь принято клянчить еду, да и не только еду. Я не могу злиться на Ирку, потому что она сошла с ума после группового изнасилования: не все такие, как Вика. Но на остальных — прямо-таки взрываюсь.
    
    Оля берет меня под руку.
    
    — Как самочувствие? — спрашиваю я.
    
    — Лучше, — Оля несмело улыбается. Когда ее сюда привезли, она только спала или плакала. Муж ее не навещает: у него панические атаки. Сама Оля по его настоянию решила не работать, а вести хозяйство, и в результате превратилась в законченного хикки. Страх перед людьми, перед улицей, перед жизнью превратил ее в трясущееся, как кисель, существо. Сейчас это у нее мало-помалу проходит, но до выздоровления еще далеко.
    
    Нас догоняет Наташка.
    
    — Мне плохо, — жалуется она. — У меня палец болит. А я от этого не умру?
    
    Вот кто уж бесит так бесит!
    
    Слава Богу, хоть Таню выписали. Таня уверяла, что у нее «украли душу». Ох, и заколебала…
    
    Думаю, у всех них была причина, чтобы свихнуться. Наташка — из очень религиозной семьи, с кучей предрассудков, и тут ее парень затащил в постель, а потом бросил… Таня же элементарно не справлялась с уходом за своим новорожденным сыном. Но, елки, при чем тут мы? Эта парочка же изводит все отделение своими причитаниями!
    
    Перед сном я все-таки захожу к Алине.
    
    Она дремлет. Лицо ее бледно, но не обычной для больницы жабьей, мертвой, а красивой бледностью — как у героини готического романа. Игрушки лежат рядом с Алиной, такие уютные и трогательные, и вся она такая милая, такая одухотворенная…
    
    — Спокойной ночи, — шепчу я, хотя Алина меня не слышит.
    
    Утром снова переполох: возвращается Инна. Ее только позавчера выписали. Врач ей советовал еще побыть в больнице, но кто же согласится по доброй воле тут сидеть еще неделю? Но зря она не послушалась. С ней случился сильный нервный припадок, она рыдает. Мы сбежались к ней и утешаем ее. Она благодарит — видно, что не ожидала от нас участия и очень тронута. Инна нормальна в том смысле, что разумно и последовательно мыслит, здраво себя ведет, а сюда попала из-за повторяющихся нервных припадков. По-моему, она просто боится своего отца.
    
    К обеду возвращается Алёна.
    
    Ей за сорок, но она потрясающе красивая, жгучая, влекущая брюнетка. Хорошая, добрая женщина, вот только приступы непонятной агрессии мешают ей жить. Из-за диагноза она не смогла работать воспитательницей, как хотела. Нашла другую работу по душе — почтальоном — оказалось, и там ей нельзя работать… Ее выписали со «стойкой ремиссией», в тот же вечер отец напился и закатил ей скандал. Алёна даже не расстроена, что вернулась в больницу.
    
    Она подсаживается ко мне в холле.
    
    — Ты в курсе, что Катьку Рыбакову утопили? — без обиняков спрашивает.
    
    — Утопили? Это точно не несчастный случай? — зачем-то переспрашиваю я.
    
    — А хрен ее знает... Это ж Катька. Она могла так оскорбить, обидеть… вот и утопили, — с грустью констатирует Алёна.
    
    — Жалко…
    
    Мужчин как раз вывели на прогулку, и толстушка Оля, высовываясь из приоткрытой фрамуги, кричит им: «Тестостерончики! Ау!» Сейчас мне не хочется смеяться над ее выходками.
    
    Мне правда жалко Катьку. И другую Катьку тоже жалко — она только что поступила и сейчас буровит где-то в конце коридора. Потоки мата и оскорблений прерываются булькающими звуками, и кто-то из санитарок летит, как на крыльях, за сменой постельного белья — свое Катька заблевала.
    
    — Идиотка, — возмущаются санитарки. — Ей же нельзя пить! Это все ее мама виновата, почему допустила?
    
    Я знаю назубок, что будет дальше.
    
    Живая Катька со всеми перескандалит, всех обматерит. Потом начнет ломать цветы в холле, или опрокидывать телевизор, или швыряться тапками в окно. У нас-то решетки, но они снаружи. И все силы санитарок окажутся брошенными на Катьку. Ее привяжут к постели, вкатят лошадиную дозу успокоительного — нам никогда не говорят, какие препараты нам дают…
    
    А я тем временем навещу Алину.
    
    И вот живая Катька начинает безобразничать — выбегает полуголая из палаты, тряся обвисшими грудями, хватает стул, бросает в диван, хорошо, что на диване никто не сидит… Ее ловят. Раньше я радовалась своей проницательности, теперь надоело.
    
    Я прохожу к Алине.
    
    Она лежит, по-прежнему привязанная к кровати, глаза ее лихорадочно блестят, на щеках играет нездоровый румянец. Губы слишком красные — она их кусала, вон, видно, что прокусила до крови.
    
    — Привет, — говорю я. — Как дела? Какие у тебя классные игрушки. Ты каких зверьков больше любишь? Чебурашки тебе нравятся? А мишки?
    
    — Чебурашка, — Алина успокаивается от моего ласкового тона и вздыхает. — Чебурашечка.
    
    — Галя, что вы тут делаете? Ей нужен покой, — Петровна выпроваживает меня за локоть. Я выхожу из палаты, но все-таки спрашиваю:
    
    — А что с ней такое?
    
    — Изнасиловали в детстве, — опасливо оглянувшись, шепчет Петровна. — Вот она и такая… Так, все, вперед в свою палату!
    
    Потом в палату ко мне приходят Мила и Кира. Мои, можно сказать, подружки, хотя цена этой дружбе — ноль. Но здесь, в больнице, мы не прочь вместе погулять по коридору или поболтать.
    
    Кира уже немного поправилась. Когда она поступила в больницу, ее ребра прощупывались сквозь толстую больничную пижаму. Она постоянно дрожала и все бормотала, что ее бывший муж подбросил ей радиоактивный излучатель в квартиру. К счастью, сейчас она уже почти в норме, через пару недель ее должны выписать. А Миле еще долго лежать. Ее диагноз — родовая травма. Мать-крановщица упала с трехметровой высоты, будучи беременной. Папаша, услышав, что ребенок родился инвалидом, тут же подал на развод…
    
    Я начинаю подумывать о том, что человеку проще жить одному. Почти все мои товарки по несчастью оказались здесь, в этой больнице, или по вине своих «родных и любимых», или при их прямом содействии, или в силу того, что бедняг, уже больных, оставили без помощи и поддержки.
    
    Мне хочется с кем-нибудь поговорить об Алине.
    
    Но что-то мешает, словно в этом будет что-то нецеломудренное. Мои чувства к Алине должны быть только моими.
    
    И все-таки я передаю маме записку с просьбой принести моего старого Чебурашку.
    
    По ночам в соседней палате кто-то разговаривает. Дверей на палатах нет, так что все прекрасно слышно. Большинство больных — под снотворными препаратами, и им эта болтовня нисколько не мешает. Им, но не мне. Признаться, я думала, что это такие же полуночники переговариваются между собой. А потом санитарка зашла и — «С кем ты разговариваешь?» — «С сыном!» Сын этой старухи давно умер…
    
    И вдруг пронзительный вопль разрывает вязкую тишину. Разрубает узел тяжелых сновидений, вспарывает мертвый зловонный воздух, взламывает навеянный лекарствами сон. Я вскочила и поспешила в коридор. Санитарки и дежурная медсестра уже неслись в палату, туда же спешил и дежурный врач — добродушный старичок, мы все его любим. Откуда-то я знала, что это кричит Алина.
    
    — А-а-а-а-а! — кричала она. Крик у нее тоже необычный: живой, настоящий, отчаянный. Другие больные кричат на одной ноте, и в их тоскливом вое нет ничего человеческого, а Алина кричала, как испуганный ребенок. Я подошла к ней.
    
    — Галя! Ты что тут делаешь? А ну-ка, марш в палату! — шикнула на меня Аня.
    
    — Галина Сергеевна, — громко и резко осадила ее я. — Любопытствую.
    
    — Идите спать, Галочка, — попросила меня баба Валя. — Видите, ей плохо…
    
    Алина извивалась и кричала, пока ей делали укол и меняли памперс. Смотреть на нее было нехорошо, но я все же бросила последний взгляд.
    
    У нее была такая тонкая талия. И плоский живот. Ее развернули на живот — на пояснице у нее были трогательные ямочки.
    
    Алина, девушка с игрушками…
    
    Утром у Вики случился припадок. Первый за все время пребывания в больнице.
    
    — У-тю-тю, — визжала она, выгибаясь и деревенея. — Ой, дядька! Дядька! У-тю-тю-тю-тю!
    
    Она сучила ногами, колотилась, руки ее мучительно сжимали и рвали край пододеяльника. Мы с Юлей хотели ей помочь, но Вика вырвалась и упала на пол.
    
    Вбежали санитары, подняли ее, удерживали на кровати, пока подошла медсестра и сделала ей какой-то укол, потом пришел наш эпилептолог, — в общем, переполох… Улучив минутку, я спросила у бабы Вали:
    
    — Как там Алина?
    
    — Спит, — так же шепотом ответила та.
    
    Наконец все успокоилось, санитарки вернулись на свой «пост» у телевизора. Считается, что они пашут до кровавых мозолей. На самом деле полы моют больные — за сигареты, а дежурят санитарки вполглаза, когда они нужны, их вечно звать приходится. Но мне сейчас это было на руку: я прокралась к Алине в палату.
    
    Кроме нее, там были еще две женщины. Одна из них разгадывала простенький кроссворд, вторая похрапывала: тут многие спят целыми сутками. Я подошла к кровати Алины.
    
    Она лежала тихо-тихо, совсем неподвижно, и руки безвольно вытянулись вдоль тела. Одна из игрушек упала на пол. Лицо Алины было очень белым, а губы — синеватыми. Прядка каштановых волос лежала рядом с точеным носиком и не шевелилась. Я наклонилась к ней — и не уловила дыхания.
    
    Аня вломилась в палату — как всегда, агрессивная, вечно всем недовольная.
    
    — Галина… Сергевна, блин, — рявкнула она. — Что вам тут, медом намазано? Идите к себе!
    
    — Тихо, — сказала я. — Т-с-с-с! Разве вы не видите? Она спит. Вы довольно ее беспокоили, не тревожьте ее хоть сейчас.


    

    

Жанр: Рассказ
Тематика: Психологическое


© Copyright: Санди Зырянова, 2017

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

31.10.2017 18:54:06    Член Совета магистров Уваркина Ольга Отправить личное сообщение    
Страшно...
     
 

Главная - Проза - Санди Зырянова - Дом над Обводным каналом

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru