Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Александр Балтин - Лента короткой прозы
Александр Балтин

Лента короткой прозы

    
     1
    Погружённый в пласт ноутбука, не замечает расплава заката, пущенного по небу, чьё мерное струенье фиксирует поэт, ничего не зная о парне, вросшем в недра компьютерных игр.
    Кто палач? кто жертва?
    Молох техники запускает не зримые жернова, способные перемалывать души; заводы всегда выше, чем церкви, давно потерявшие способность организовывать пространства душ; и вереница согбенных, с глазами, напоминающими дохлых устриц, ползут под наблюдающие очи икон.
     Всемирный глаз, следящий за вами в тот момент, когда вы, задумав не доброе, висите на нитке совести, что прочнее кетгута.
     Совесть - социокультурный мем, что доказывают примеры реальных Маугли.
    Совесть - голос неба в нас.
    Верно и то, и другое, ибо мировая мозаика усложнена каждым мигом, каждым утверждением, мыслями поэта, отслеживающего все изменения в закате, ощущениями парнишки, не отходящего от ноутбука вторые сутки.
    
     2
    -Белых практически не было в этом году, рыжиков зато насолили.
    -Тоже не плохо. Федька мой грибы, жаль, собирать не любит.
    Мимо жёлтой церкви в начале кладбища проходят они, говоря вполголоса.
     Расходятся с похорон люди, шуршат разговоры их: о делах, о грибах, о соседях.
     Слишком страшно и непонятно то, что было, что произошло.
    Частоколы оград, крестов, замшелые камни, тяжёлый гранит.
    Так мало щитов, какими можно заслониться от этого.
    Разговоры ни о чём из таких: жалкие щиты, какие легко расколет реальность: жизни и смерти.
    
     3
    Снившееся днём во время тягучего, плотного сна было невероятно в той же мере, в какой...
    Невероятность сна сколь компенсируется обыденностью яви, где невозможно взлететь, выйдя из дому?
     Но...Мелькание различных крох собиралось в фиолетовое озеро, отливавшее красками кошмара, проваливалось под огонь, вспыхивало...
     Лёг спать в давлением, разгулявшимся в последние дни: в затылок текла тяжёлая лава, разрывавшаяся пузырями, и багровые сгустки водорослей качались в очах, почти меняя привычную реальность.
     Был вял, хотелось спать, и таблетка капотена не помогала; внутри сознанья закипало, билось хвостом неврастении: неужели всё, ведь 50 уже, и никогда серьёзно не болел; любой поворот головы давался с ощущением виража, а наклоняться было вовсе трудно.
     И вот - днём ложился спать, ожидая облегчения ото сна, в каком пульсировало, рвалось, плыло фиолетово, стыло.
     И - внутри фиолетового озера сквозили рыбы сюжетов, переливались опалово и перламутрово, но, пробудившись, не мог поймать их, несчастный, пойманный давлением в сеть сочинитель.
    Затылок качало - да-да, таково и было ощущение; нечто внутри рвалось, таблетка действовала слабо, неврастения продолжала гудеть проводами, а за окнами... О, плыло снежное сиянье, ослепляло, кипенно сверкали гирлянды на ветвях и кусты-ежата точно ворочались от восторга собственного убранства...
     Смотрел в окно, не отрываясь, и казалось, неприятные ощущения уходили, всё выравнивалось, выстраивалось в ту ценностную систему, где и смерть играла благотворную роль...
     ...хотя столько всего не доделано!
    Ничего, может напрасно беспокоится - отойдёт, как отходил ото всех своих болячек.
    
     4
    За гаражами на шиферных крышах каких-то хозяйственных построек нарастали сосульки - роскошные, точно скрученные из прозрачных лент, свешивались они диаграммами зимы, интересуя пожилого отца не меньше, чем четырёхлетнего мальчишку.
     По кипенным снежным пластам подходили, и отец откалывал, снимал несколько, и, огромные, сияя, тащили домой, где складывали в таз - что ещё с ними делать?
    Но это потом: сначала снятые сосульки малыш скатывал с горки, ликуя, когда разлетались на куски, а другие закапывал в снег, чтобы никто не нашёл.
     И счастье было окрашено в серебряные тона.
    
     5
    Наивная её религиозность была окрашена тонами недалёкости и доброты.
    -Маша добрая? да ты что! - один раз сказал коллега. - Очень даже себе на уме.
     Она работала в бухгалтерии ВУЗа, потом перешла в библиотеку, потом уволилась.
    В библиотеке, когда её попросили подшить газеты, она подшила - все, кроме МК, и когда заведующая спросила: В чём дело? - ответила, чуть не плача: Духовник запретил прикасаться к этой газете.
    Заведующая отнеслась с пониманием. Маша - круглолицая, полная, любительница хорошо покушать, была одинока, забавна в наивном своём обрядоверии. Говорила: Католики заблуждаются, а у нас... святые, в общем, доказали правоту православия.
    ...чёрт! может это я, работавший с ней когда-то в библиотеке, ничего ни в чём не понимаю?
    Раз девушки-коллеги купили мне на день рождения смешного плюшевого чёртика, и Маша, пришедшая в ужас, от себя преподнесла чашку.
     Возможно, чувствовала она нечто, что я, блуждая в своих лабиринтах, не почувствую никогда.
     Что лучше: Левиафан мысли, или не рассуждающая вера, обрядоверие, церковность, буквализм?
     Она работает в церкви, встречается с женщинами, бывшими коллегами, ходят за грибами, пьют чай, ездят на экскурсии, и мне, плутающему всё в тех же лабиринтах, вспоминается вот это, или то, но - не разгадаю секреты собственных воспоминаний.
    
     6
    Чтобы принять положение Бог есть любовь, нужно сместить все человеческие представления о любви.
     Снег сверкает, отливает синевой, рифлёные следы мешаются со следами собачьими, и длинная, коричневая такса носится по заснеженным пластам двора, гоняясь за мячиком - и то видна она из-за сугробов, то нет.
    -Папа, ты хороший! - говорит малыш, вооружённый большой лопатой отцу - и тот, пожилой, чувствует, как сердце его тает от умиления, отвечает: Спасибо, малыш.
    ...история человечества есть история войн: кровавым месивом катятся они, рассыпая комья жестокости, благодаря которой человек, как вид, и занял лидирующее положение на планете.
     Шум сходящихся войск, летящие стрелы, лучевидный звон мечей...
     Последние войны не похожи - прут корявые танки Первой мировой, стоят потравленные газом, мёртвые, с аэропланов сыплются стальные тонкие стрелы... или бомбы.
     Но это - прогресс во зле.
    Малыш чистит снег внутри коробки, где кататься сейчас на коньках невозможно: много нападало волшебного, кипенного порошка.
    Малыш работает усердно, сгребая к бортикам снег, и обнажающийся, серо-синеватый лёд возможно заинтересует детей постарше - потом: попозже, ибо сейчас утро, суббота...
     Как принять, что страдания полезны для души?
    Сперва надо доказать, что мы не ведаем, что ей полезно, а некто, незримый и всемогущий, заставляющий страдать, знает...
    Но тогда плоть - не очень важна, что не уложится в голове любого, живущего во плоти.
    А жизнь духа не представляем мы, нет-нет.
    Играет малыш, веселится.
    Катятся войны, опровергающие любую любовь.
    Мучиться Богом - страшно, дико, как мучается пожилой отец малыша, не получивший никаких ответов, не нашедший их, улыбающийся радости мальчишки...
    
     7
    Фрагменты прошлого - чёрно-белые фотографии, стоящие на буфете; прошлого, из какого растёт всякая жизнь, в данном случае - твоя.
     Улыбается молодой, лет тридцати, отец - путешественник, физик, эрудит; он улыбается в том возрасте, который тебе кажется теперь юношеским, ибо перевалило за полвека, а отец умер в 52.
    А это бабушка - милая ба - с дедом, какой, будучи пограничником, погиб в первые дни войны, и ты, представляя его, вспоминаешь её, с которой так было связано детство.
    А это - дядя-крёстныйси тётей, на даче которых так роскошно блистало каникулярное детское время.
     Смерти тянулись цепочкой, родные уходили друг за другом...
     Вот большое фото некогда знаменитой, теперь позабытой певицы, солистки Большого театра, и назван ты в честь неё... Назван, да.
    Имя-определитель, имя-код, имя-власть над твоими действиями...
    Ты не мог слышать этой певицы, не мог её знать, ибо родился в год её смерти.
    Буфет вписан в пространство памяти: вот он в старой вашей коммуналке, в первой комнате, а вот чёрная редька с мёдом, настоем этим лечили простуду, а за окнами серебрятся нити метели.
    Буфет, фотографии, ты.
    Тянутся нити, ветвится жизнь...
    
     8
    Везти малыша в санках, - а в сущности тащить, тянуть, ощущая, как сердце, проявившее себя в последнюю неделю, замирает, а в затылок натекает нечто, напоминающее боль; забрать из сада, где среди снежных завалов, ловко орудуя лопатами, играли малыши, взять санки из-под навеса - и вперёд, к поликлинике, где надо посетить процедуру - "соляная комната"; везти, буксуя, застревая в завалах снега, уступая дорогу, толкающим коляски, сбиваясь с тротуара...
    -Малыш, тут не протащу, вставай.
    Малышок вскакивает, идёт, большой лопатой стараясь чистить куски дороги.
    -Сейчас, малыш, опять поедем. Как бы не опоздать.
    -Па, почему оподать?
    -Ну, видишь, как неудобно идти.
    -Па, а Маша гуяет?
    Маша - девочка девяти лет, очень подвижная, весёлая - из соседнего дома: ходили с ней несколько раз в другой двор, где большая гора подходит к изножью огромного, плоского общежития, и дети, восторженно вереща, в клубах синеватой снежной пыли слетали вниз на ледянках...
    -Не видел, сынок. Но - нам в поликлинику надо.
    Чёрный блеск асфальта, и перекипающая полосами изумрудная зелень: переход.
    Мимо широких стёкол витрин мебельного магазина, ориентируясь на высокую заводскую трубу, а завод не работает уже много лет.
    Вниз - по заснеженному спуску, и навстречу бегут малыши, а другие поспешают сзади.
    Детская поликлиника - в низине, и то, что 40 лет назад ходил сюда же, кажется странным - тебе, пожилому отцу, знающему гнетущую невыразимость тайны: кода крови, ветвления рода...
     Тайна зимы, накидавшей столько снега, проще, думается...
    
     9
    -Денежная доминанта есть данность, искажающая человеческий путь!
    -А что - когда-то было по-другому?
    -Из того, что по-другому не было, не следует, что это невозможно в принципе. И подчинение власти этой доминанты постепенно убивает в подчинившимся всё, присущее человеку.
    Витрины, мимо которых идут разговаривающие, сияют разноцветно, переливаются пестро.
    Товарное изобилие заливает души ярким расплавом, свинец в котором не самая страшная составляющая.
    На детских площадках ребятня резвится, счастливые от обилия снега.
    Снежки летят легко, будто оперенные, отец тащит старые советские санки с малышом.
    -Па, пойдём рвать сосульки?
    -Уже едем, малыш.
    За гаражами, с крыш каких-то хозяйственных построек, свешивается целый переливающийся сад: сверкающий, великолепный, точно скрученный из прозрачных лент.
     Забираясь на сугробы, можно наломать изрядно, хотя иные примёрзли к стенам и массивны они, не сломать.
     Где денежная доминанта?
    Разлита ли в воздухе?
    Отравой действует в мозгах?
    Отвлечься на низовое, жизненное, замешанное плазмой обыденности; отвлечься, ничего не ждать, жить в собственной капсуле...
    Как-то возможно ещё.
    
     10
    Похороны трюизма вышли пышными, как власть оного над душами и умами.
    Политик болтал, захлёбываясь, что мы никогда не забудем его мудрое правление, продолжим и подхватим...
     Поэт кричал нечто стихами, рассчитывая на премию - хоть какую-нибудь.
     Бизнес-люди стояли у трибун, но слова не брали, и при первой возможности расселись в крупные свои, сверкающие машины, чтобы вернуться к прерванным делам.
     Толпа - монохромного, поскольку тянулся февраль, цвета - шуршала и шипела: Кого? Кого хоронят?
    -Трюизм, видите ли...
    -Да вы что? неужели? Когда же скончался?
    -Скончался? Ха-ха, трюизм бессмертен...
    -Да, но похороны?
    Текло, звенело, плавилось, бушевало речами.
    Покойник вставал из гроба, но снова его заталкивали туда - снова делали это люди, мечтавшие мыслить вне стереотипов, чтобы...
     Они и сами не знали, зачем в периоды правления денег мыслить вне стереотипов, но процессия двигалась как-то, и сама уже была трюизмом.
    
     11
    Крик резкий тяжёлый, давящий; откуда? кажется из окна девятиэтажного дома, с одним подъездом, из дома набитого банальным скарбом жизни и резиновой суетой страстей, но все окна закрыты, и крик несётся снизу откуда-то...
     Машины стоят полукольцом, и, продвигаясь вглубь двора, видишь девушку у заснеженной иномарки, кричащую в трубку:
    -Если ты сам не будешь делать, ничего не изменится! Сам!! Без мамы! Понял?! - она срывается на визг, она сгибается, словно от боли, продолжая кричать в трубку. - Я ненавижу тебя! Слышишь! Ты будешь делать хоть что-то, а?
     Обходишь двор, крик тянется за тобой, как приклеенный; он вибрирует, режет февральский воздух, распадается на тонкие нити...
     Минут пятнадцать назад видел пьяного, сидящего на асфальте, протянувшего ноги на проезжую часть; дранный свитер был в пятнах, куртка валялась поодаль, и мычал нечто человек - нечто человекоподобное, страшное...
     Что ж такое, а?
    Жизнь - будто лаборатория: но кто исследователи? Кто они, вводящие незримыми шприцами разнообразные порции страданий в несчастные, мало живущие, так скудно знающие жизнь человеческие существа?..
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    


    

    

Жанр: Не относится к перечисленному


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Александр Балтин - Лента короткой прозы

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru