Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 66
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 66

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
    Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
    Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280




Владлен Леонидович Дозорцев (род. 3 июля 1939)

Автобиография

Я жил в двадцатом и двадцать первом веках.
Занимался тем, что вязал из глаголов веники.
Жил так долго, что не ответил бы на вопрос ЧК:
Кто твои современники?

Долго жить вредно – это известно всем
Из рубрики «Светская хроника».
На проводах Оскара Строка было человек семь
Или восемь, считая покойника.

Чей он был современник в своём неизменном чёрном пальто?
Если начал в эпоху фанерного танка,
А кончил, когда уже не помнил никто
Автора «Утомлённого танго».

Да, времена опознаются по именам,
А не по войнам и пятилетним звеньям.
Я принадлежу семи-восьми временам
И ещё двум-трём безымянным безвременьям.

Я помню их все, как дырочки на ремне,
Соответствующие то голоду, то дворовым обидам.
А современники – те, при которых выпало мне…
Их было так мало, что я никого не выдам.

Все они там, где звёзды или кресты
Стоят впереди имён. И между нами – прочерк.
Взять и плюнуть в кого-то или принести кому-то цветы –
Значит, не вспомнить прочих.

Был среди них и тот, кто, может быть, и заслужил
Право претендовать на бесконечное эхо.
Но как-то язык не поворачивается сказать: я жил
В эпоху одного человека.

Явление

Не надеждой, не славой, не златом, не жемчугом,
Не библейским дождём –
Бог приходит к мужчине в обличии женщины.
В этом я убеждён.

Он приходит однажды в деянии будничном.
Хитрость Бога проста:
Всё, что хочет сказать он мужчине о будущем,
Он кладёт ей в уста.

Он доспехи войны забирает у воина –
Щит, кольчугу и меч.
Всё, что нам по любви в этой жизни позволено,
Отдаёт ей стеречь.

А ещё наперёд золотые, краплаковые
Он даёт ей свои образа.
Чтобы только она над мужчиною плакала
И закрыла глаза.

И тогда он уходит, никем не замеченный.
И глядит, как на землю луна.
А в каком из обличий приходит он к женщине,
Знает только она.

Мёртвый сезон

Расставим стулья так, как при большой уборке
Закрытого уже приморского кафе.
Последний алконавт, как тот моряк у Лорки,
Уходит по кривой, куда уходят все.

Пора и нам домой из временного улья.
Но дом на одного жильца. И потому
Уловка помогать сдвигать столы и стулья
Есть повод лишний час побыть не одному.

Тем более – сентябрь. И если ночь бессонна,
Ты слышишь молотки отчётливей всего.
А это значит, жить до мёртвого сезона
С забитыми кафе осталось – ничего.

Я не умею жить один. С приходом ночи
Меня смущает скрип в небесном колесе.
Но если не постичь науку одиночеств,
То как нам уходить, куда уходят все?

Я говорю себе: осваивай потери,
Благодари болезнь, благослови беду.
В умолкнувшем звонке, в задёрнутой портьере
Не больше пустоты, чем в жизни на виду.

Наука отвыкать тем тяжелей, чем ближе
Тот возраст, за каким забвенье на кону.
Лишь потому никто полковнику не пишет,
Что всё-таки он сам не пишет никому.

И если почтальон заедет ненароком
В твой одинокий дом в прибрежной полосе,
Оставь ему листок, прикнопленный к воротам,
О том, что все ушли, куда уходят все.

Пётр Викторович Вегин (21 июля 1939 – 10 августа 2007)

* * *

Целую руки твои,
Русская Речь,
на которых ты качала своих поэтов.
Не твоя вина,
что не всех сумела сберечь –
так бывает у матерей многодетных.

Молюсь,
чтобы ясными оставались твои глаза.
Целую подол
твоего свободного платья.
Только б во имя твоё
продолжали творить чудеса
младшие братья!

Тки своё полотно,
одевай века!
У тебя время истине учится.
Молода не по возрасту,
и работа тебе легка.
Ты, наверное, Троеручница!

Ни венца на тебе дорогого,
ни золотом шитых риз.
Полушария мало для твоего пьедестала!
На тебя я потрачу
всю мою золотую жизнь,
лишь бы ты
мёртвый лоб мой
поцеловала…

Главный эксперимент Хлебникова

Требуйте от поэта
что невозможно от требника!
Будущего времени космический агент,
бесприютный на земле Велимир Хлебников
ставил главный свой эксперимент.

На степном полустанке,
где ни печки-лавочки,
от ледяного ветра индевела полынь,
замерзала женщина,
и Хлебников из наволочки
жёг свои рукописи – превращал в теплынь.

Рукописи, в которых завтрашнего гены,
чудо слова русского, которое бог.
Обогрейте женщину,
если вы – гений,
подожгите рукописи у её ног!

На снегу согрейте белую лебёдку,
запалите рукописи, сметав в стог.
Если не спасёт её и её ребёнка,
То какое ж, к чёрту, ваше слово – бог?!

Наволочка, где вместо мятой подушки
набиты пламенные черновики –
вот что такое Поэзия.
Чтоб не мёрзли души,
да будут огню наши строки легки!

Испытаем, братия, стихи наши без трусости.
Вечный огонь беспощаден и свят.
Хорошо горят гениальные рукописи.
Плохие рукописи не горят.

* * *

О гончарный круг моего стола!
Глина замысла, как раба, смугла.
Вот кувшин стоит – изваяние,
синева – его содержание.

О широкий плуг моего стола!
Как весенний луг, грудь моя легла,
перепаханная, подзольная,
уготованная под зёрнышко.

О похожесть на плаху моего стола!
Пахнет кровью моей на тебе смола.
Это сто поэм – словно сто солдат
по ночам на мне топоры вострят.

О спасательный круг моего стола!
Пополам опять два моих весла,
на висках – морей соль горчащая.
Я хочу скорей стать гончарщиком.

О гончарный круг моего стола!
О широкий плуг моего стола!
О похожесть на плаху моего стола!
О спасательный круг моего стола!

Переплыви Волгу

Так дышат олени, уйдя от погони, вдыхая свободу,
и лижут разбитое бегом копыто…

Будь проклята трижды, Любимая, и позабыта!
Как дышат олени, уйдя от погони, – вдыхаю свободу.

Всё солью, всё крупною солью судьба усыпает дорогу.
Солёные звёзды в зелёную падают Волгу.
Так солоно всё – хоть молчи, хоть кричи, хоть рыдай,
хоть пей самогонку и рукавом заедай!

Так что же мне делать с моей Лорелеей в крови –
вскрыть вены и подпись поставить влюблённою кровью?
При слове «что делать» я старое вспомнил присловье:
когда занеможется – Волгу переплыви.

Так на меня, Волга, своей синевы удостой,
отмой меня, как отмывают песок золотой,
и если ко мне применимо достоинство – жить,
да будет дано мне осилить, не кануть, доплыть!

А с ней, Лорелеей, – ничем её не перемочь,
и пенье её – это, может, одно, что нетленно
в крови моей пленной и в этой солёной Вселенной.
Да станет святым испытанием мне эта ночь!

Так, значит, с разбега, и вниз головою, и вплавь,
чрез этот расплавленный синего времени сплав –
навстречу судьбе, Лорелее, навстречу рассвету –
переплыви Волгу,
переплыви Лету…

1969

Юрий Николаевич Михайлик (род. 19 ноября 1939)

* * *

Эпоха уходит как поезд –
гремит и дымится.
И в окнах, как в рамах, по пояс
плывут очевидцы,
петлицами, лицами рдея
шинельного кроя, –
плывут – уплывают злодеи,
страдальцы, герои.

И все ликованья, рыданья
за три поколенья
отправились в область преданья,
затменья, забвенья.
И все заблужденья, исканья,
победы, невзгоды, –
в беззвучье, во тьму тараканью,
в бесследную воду.

Что ж делать – на скудном подзоле,
на спуске, на склоне,
качались мы в общем позоре,
как в общем вагоне,
в том медленном, грязном, проклятом,
в бреду, в суматохе,
в пятьсот-развесёлом, в двадцатом, –
в ушедшей эпохе.

Но в узком вокзальном ущелье
гудит вслед за нами
презренья, прощанья, прощенья
угрюмое пламя…
Ещё б ему стыками хлопать,
навёрстывать скорость,
и сеять над рельсами копоть,
и темень, и морось…

* * *

Звездопад. Пора метеоритов.
Брызги от потока Леонид.
Яблоки созрели на орбитах –
чиркнет в чёрном небе и сгорит.
Стоит ли загадывать желанья
малым каплям звёздного дождя,
навсегда прощаясь с мирозданьем,
падая, сгорая, уходя.
В эту ночь южнее Перекопа
ты, почти не целясь, наведёшь
ледяное дуло телескопа
под косой трассирующий дождь.
Загадай желание, астроном,
отпусти гашетку, звездочёт,
счёта нет ни звёздам, ни патронам,
выстрел грянет – сердце упадёт.

Татьяна Михайловна Глушкова (21 декабря 1939 – 22 апреля 2001)

* * *

В.Х.

А я сказала: «Будь мне другом,
свидетелем судьбы моей», –
покуда ты глядел с испугом
из-под нахмуренных бровей.

Пока мои слепые руки
ещё тянулся целовать...
Весны моей родные звуки
уже откатывались вспять.

И я ничем уж не владела,
достойным боли и любви.
И лучезарный отблеск тела
уж не был на устах молвы.

И то, что назвалось душою
и созидалось в тишине,
как будто с полою водою
ушло, не помня обо мне.

И то, что наполняло строки
такой девичьей простотой,
желтеет, точно лист осоки
над непорочною водой.

И та, что надевала крылья
зарянок, бабочек, стрекоз,
среди густого чернобылья
уснёт под шорохи берёз.

И разве в запахе черёмух
он пробелеет над тобой –
тот юный взмах, тот дивный промах,
что звался сумрачною... мной

и, словно жаворонка песня,
при сельской утренней звезде
теперь влетает в поднебесье
и плачет в чёрной борозде...

* * *

Когда красавицей была,
Когда душой твоей владела,
Когда оливковое тело
Как будто душу берегла;
когда черёмуха мела
по голубому Подмосковью;
когда бессмертною любовью
любовь умершую звала;
когда берёза, как сестра,
под ветром примеряла серьги,
а там, у чернышевской церкви,
всходили нежно клевера;
когда широкие леса
кукушка гулко окликала, –
я никого не узнавала,
а только шла на голоса
и только думала: продлись,
земли сырой родное счастье,
а вы, нивянки, разукрасьте
за речкой даль, за речкой близь,
а ты, пшеница, колосись
по обе стороны дороги,
а вы повремените, сроки
прощанья – длительностью в жизнь!
И ты, кого ещё люблю,
и ты, кого ещё лелею,
поберегись: казною всею
ещё заплатишь соловью,
заплатишь знобким вечерам,
моим бузинникам горячим
и тем заносчивым, незрячим,
тобой не читанным словам,
какие в книжицу мою
весна московская вписала, –
когда красавицей слыла,
когда разлучницей бывала!
Когда ступала золотым
лужком удушливой сурепки...
А после – ветошки да щепки,
и эта гарь, и этот дым,
А после – только черепки
той виноградной полной чаши,
в которой смех и слёзы наши
ещё горят среди строки,
ещё уводят за село,
ещё сажают под окошко,
где бродит горькая гармошка
и всю-то ноченьку светло!

* * *

Страница – странница – страна…
Коснусь струны – и свет струится.
Язык родной, как дух томится,
какая вольность нам дана!
Какая рознь, какая связь, –
но вот сливается, двоится
блаженство, вздор, причуда, власть
твердить то «кажется», то «мнится».
Какая спесь! – но мне слышна
на переломе ночи звёздной
твоя лесная тишина,
разлитая по птичьим гнёздам.
И вот уже почти в руке
трепещет ветер, ветка, птица,
и от огня на волоске
алеет первая страница…

1971

В старой подмосковной

Чьих стихов неразрезанный томик?..
И уже – под обрывом возник
Этот красный охотничий домик,
Чёрной девки задушенный крик.
Смугловатый блондин, сладкоежка,
как чадишь – хоть припрятан хитро!
Самохвал, богоравная пешка,
в переплавку – твоё серебро!
Ты сгодишься мне в полночь слепую,
где, как зло, легкодумно добро, –
чтобы я в эту кровь голубую,
снег падучий да тьму земляную,
торопясь, обмакнула перо!

1974

* * *

Они даются иногда –
и вдруг; и ни за чем –
пустому сердцу – простота,
а слову – тема тем.
Всё пела мачеху-любовь,
кляла её красу.
А нынче – медленнее кровь,
а нынче – снег в лесу.
Стонала: лучше уж конец,
Чем эдак горевать.
А нынче – свадебных колец
вдове не миновать.
На ней серебряный наряд –
во всю казну твою…
«Какие плечи!» – говорят,
покуда речь таю.
«Какие очи – говорят, –
у старой молодой!» –
пока киваю невпопад
далёкой головой.
И вот на круги на своя
мне воротиться чтоб,
из петли выну соловья,
сложу в тесовый гроб.
Водицей мёртвой орошу,
плесну живой водой,
в сырой бузинник приглашу,
промолвлю: «Пташка, пой».
А он мне скажет: «Зачерпни
из серого ручья…»
В овраге – тень, коряги, пни,
и вся земля – ничья.
В овраге – щедрый курослеп,
в овраге – жгучий луч.
Босой следок за мною вслед –
опаслив да бегуч.
В овраге – смуглых черепков
прохладная глазурь.
Под камнем сорок ветерков
припрятано для бурь.
А вот черёмухи чумной
задымленный рукав.
Какое небо надо мной
встаёт из глуби трав!
Здесь среди битого стекла,
мой начинался путь.
И хоть к тебе – а не смогла
я с той тропы свернуть!

1983


Вып. 67: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61419

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2017

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 66

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru