Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 74
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Вып. 74

Моя поэтическая антология
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
    Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
    Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280





Виктор Петрович Гаврилин (21 декабря 1947 – 26 марта 2009)

* * *

Крестимый в городе Венёве,
что посреди российских бед,
я плоти Боговой и крови
вкушал. Мне было восемь лет.
Когда бы возраста младенца
меня окутывала тьма...
Но нет! Куда мне было деться
от муки бедного ума?
И храм пропах как бы в хворобе,
и свечек плавился янтарь...
Потом кладбищенских надгробий
читал я жалостный букварь.
Там вязь кириллиц по граниту:
«Остановись и помолись»...
А надо всем была разлита –
поднимешь взгляд – земная высь.
То вороньём, то облаками
перемежалась синева,
и снегом на могильный камень
спускался праздник Покрова.
А за стеной лежала площадь,
ведя до чайной по торцу,
где пустоту жевала лошадь
и жались голуби к крыльцу.
И меж озябшего народа,
что отирался у дверей,
прошёл бочком рыжебородый
меня крестивший иерей.
И мир смеркающийся, Божий,
не поднося ко мне креста,
дыша овчиной и рогожей,
крестил Россией навсегда.

Зарастая ряской немоты

Зарастая ряской немоты,
уставая времени перечить,
о в какие полые грунты
вы сошли, серебряные речки?!

Запеклись промытые пески,
поглотились тьмой неумолимой
пескарей прозрачных косяки
и живые призраки налимов.

Я забыл мальчишеский реестр
мелководных дафний и личинок –
эту бездну всяческих существ,
что вполне лишь в малом различима.

Слышу в мире океанский гул,
вспоминаю голубую заводь,
где никто от века не тонул,
где мальчишкой научился плавать.

Вот и спала малая вода,
и открылись первые предтечи
бытия, откуда навсегда
убежали маленькие речки.

Убежали, в нетях запропав.
Хоть бы в сны прорвались через годы,
где ни стрел щуриных, ни купав,
ни проток лесных, а – воды, воды!..

* * *

Умирают шмелиные норы,
где пещерный гуляет сквозняк.
Затихают подземные хоры
и басов шерстяная возня.

Никакие земные усилья
не наладят мохнатых махин,
их слюдиночки крыл выносили
на цветные ветра луговин.

Улетела на лапах шмелиных
с тех цветов золотая пыльца
полегли в тридевятых долинах
летунов меховые тельца,

чтобы память одна воскрешала
эти жизни, гудевшие зло,
эти жерла, и тяжкие жала,
и пушок... И ничто не спасло!

* * *

Пока не погасли осенние рощи
и сад от листвы перед сном не раздет,
под тучами жизни вернее и проще
во всём разглядеть согревающий свет.

И утром ненастливым в сонном оконце
от отсвета далей – ах, прямо с утра! –
по первому взгляду мерещится солнце,
потом разберёмся – за дело пора.

Пускай этой хмарью кисельной, овсяной
утробина будней по горло сыта,
душа налегке восстаёт, осиянной
погибелью кущ, полыханьем листа.

И ясно, что можно и тленом согреться,
пока пребывает он весь в золотом,
что старость впадёт на прощание в детство
смеяться беззубым младенческим ртом.

Зимние мысли

Тихой ночью в безлюдности парковой
слышит домик, что стар и дощат,
как деревья большими огарками,
от мороза сгорая, трещат.

Как близка ты, пустыня вселенская!
Кто со скрипом ступил на крыльцо?
Это древняя стужа Крещенская
смотрит Родине прямо в лицо.

Так и чудится, словно в проколотый
звёздный купол, что жгли корабли,
задувает космическим холодом
за распахнутый ворот Земли.

И тепло не течёт полнокровное
по пустотам подземных аорт,
а дрова на жаровню огромную
умыкнул человек или чёрт.

И по соплам безумие мечется,
и скудеет семейная печь...

Всё трудней обогреть человечество,
и всё проще дотла его сжечь.

Иван Фёдорович Жданов (род. 16 января 1948)

Концерт

И музыка поражена.
И в пряди струнные рояля
уже вплетается она.
И, воздух срезанный печаля,
прозрачной кажется стена.

Ещё чуть-чуть... Наоборот,
сначала будь стернёй колючей,
под снегом жёлтой, и вот-вот
тот шелест чуткий и дремучий
со стеблем вместе прорастёт.

Наполни шорохами звук,
верни его в зерно немое –
пускай он выпадет из рук.
И прорастёт, усилясь вдвое,
в молчанье брошенный испуг.

А после стены прорастут
своей прозрачностью, и лица
из тьмы появятся. И тут
никто не сможет поручиться,
что стебли нас не обоймут.

Портрет

Ты можешь быть русой и вечной,
когда перед зеркалом вдруг
ты вскрикнешь от боли сердечной
и выронишь гребень из рук.

Так в сумерки смотрят на ветви,
в неясное их колдовство,
чтоб кожей почувствовать ветер,
прохладную кожу его.

Так голые смотрят деревья
на листья, упавшие в пруд.
Туда их, наверно, поверья
листвы отшумевшей зовут.

И гребень, и зеркало рядом,
и рядом деревья и пруд,
и, что-то скрывая за взглядом,
глаза твои тайной живут.

Ты падаешь в зеркало, в чистый,
в его неразгаданный лоск.
На дне его ил серебристый,
как лёд размягчённый, как воск.

Искрящийся ветр, перешитый,
навек перестроенный в храм.
И вечный покой Афродиты
незримо присутствует там.

Улыбка её и смущенье
твоё озаряют лицо,
и светится там, в отдаленье,
с дрожащего пальца кольцо.

Ты вспомнишь: ты чья-то невеста,
чужая в столь зыбком краю.
И красное марево жеста
окутает руку твою.

* * *
Памяти сестры

Область неразменного владенья:
облаков пернатая вода.
В тридевятом растворясь колене,
там сестра всё так же молода.

Обручённая с невинным роком,
не по мужу верная жена,
всю любовь, отмеренную роком,
отдарила вечности она.

Как была учительницей в школе,
так с тех пор мелок в её руке
троеперстием горит на воле,
что-то пишет на пустой доске.

То ли буквы непонятны, то ли
нестерпим для глаза их размах:
остается красный ветер в поле,
имя розы на его губах.

И в разломе символа-святыни
узнаётся зубчатый лесок:
то ли мел крошится, то ли иней,
то ли звёзды падают в песок.

Ты из тех пока что незнакомок,
для которых я неразличим.
У меня в руке другой обломок –
мы при встрече их соединим.

* * *

На цветочных часах паучка притаился отвес.
Время – день или нёдень – Купале как будто бы впору.
Отмотай от рулона кладбищенской глины отрез –
там копающий яму надеется выкопать гору.

Весь рассвет на кону – только пасмурным солнцем заспать
обещает молва неотпетые временем тыщи.
Глина глину пожрёт, домовью или нави под стать.
Зарастёт, но не нами, а сорной травой пепелище.

И не воду бы надо спускать с поводка, а вино,
претворяя обратно в ту воду, что смерть отмывает.
Но быльё на сносях с поколеньем твоим заодно –
дно выходит из вод, но и берегом стать не желает.

Зарастёт пепелище, и жертвой очнётся земля,
сокрушённо позволив забыть о себе для другого,
наделяя собой, никого на себя не деля,
отпуская и длясь, чтобы видеться снова и снова.

Анатолий Иванович Кобенков (9 марта 1948 – 5 сентября 2006)

* * *

Всё восстановлено из праха...
Михаил Кузмин


Всё, что я слышу или же недослышу,
было Бетховеном... Мнится, давным-давно
тяжеловыйный жёлудь дырявит крышу,
тяжелорукая глина дробит зерно.

Эти пробежки – к свету или обратно,
эти рожденья: звука, тоски, ростка –
вышли из смерти сына, из кельи брата,
из воркованья кладбищенского молотка;

эти раздоры бытопорядка с миро-
сопротивленьем столь тяжелы сейчас
приговорённым к кисточкам и клавирам,
так напрягают крылышки наших глаз,
что разрыдаешься: ликам мешают лица,
веку – секунда, миг заслоняет год,
и для того, чтоб высмотреть ангелицу,
взмахом ресницы смахиваешь народ...

* * *

В. С.

Я-то и прежде об этом не мог,
да и сегодня случайно:
вдруг я подумал, что родина – Бог,
в нас вырастающий тайно.

С ним и светло и, конечно, темно,
радостно и одиноко...
Родина... – может быть, это письмо,
может, и правда от Бога...

Родина – это... А ты – про овсы,
да про луга, да криницы...
Родина – это та капля росы,
в коей не грех утопиться.

Это, конечно, и ты, дуралей,
галстук за родину рвущий.
Это и я, дуралей, –
над твоей
музой кривой хохотнувший...

* * *

Я входил в почтовые отделенья,
припадал к окошкам, из рук девиц
получая послания от деревьев
и сырые рукописи от птиц.
Я читал их в креслах ночных гостиниц,
на вокзальных лавочках – день за днём
я грустил, читая: «мы загрустили» –
и смеялся, вычитывая: «поём».
Отвечая, я как бы стирал границы
между жизнью небесною и земной
и к концу ответа был вроде птицы
или вроде деревьев шумел листвой.
И когда меня выводили из сквера,
из вокзала в милицию волокли,
я следил за тем, чтоб с милиционера
осыпались листья и воробьи...

* * *

Если нам и выпадет чтоб расстаться –
до того, как мы наревёмся всласть,
ты могла бы с улицей рифмоваться,
я бы рифму такую мечтал украсть.

Если нам и правда придётся горе
горевать по правде, то я б хотел,
чтобы ты подольше жила у моря,
чтобы я переплыть бы его успел.

Если мне – в трудах о насущном хлебе –
недостанет света, не хватит сил,
ты могла бы жить на десятом небе,
чтобы я на одиннадцатом небе жил.

А пока ты проходишь по тем дорогам,
на которых камушки, жизнь и смерть,
я живу неловко и как-то боком,
чтоб твоё дыхание не задеть.

И ещё: покуда ты не сказала,
что мне делать с собою, спешить куда,
от скамеек выстуженного вокзала
я всю ночь отталкиваю поезда...

* * *

…искать табак, бродить по коридору,
пытать собаку, где он может быть,
четвёртого числа задёрнуть штору
и, может быть, к двадцатому открыть;
унизить спирт водою кипячёной
и, заплутав в подсчётах кораблей,
воспомнить друга, пьющего по чёрной,
а пишущего – прочих посветлей;
сыскать табак, по самую уздечку
забить им чашу – трубкой задымить:
сложить кольцо, завить его колечком,
помешкать и верёвочкой завить…

* * *

…и мне подумалось в тот раз,
что наша встреча и разлука,
как всё, что в нас и что вне нас,
живёт пределами предзвука,
и если губы сводит грусть,
а сердце – надпись на конверте,
всё это – как войти по грудь
в предзвук, в котором атом смерти,
поскольку всё – и просверк тьмы,
и тишь, и даль глухонемая –
всё это то, чем станем мы –
или однажды были мы,
реке державинской внимая…

* * *

Полугорсть толпы, полуперсть народа,
избирательный голос, электорат –
я вставал с утра по гудку завода,
обрывал свой сон по рожку менад…
Сочинитель гаек, шуруподатель,
укротитель возгласов, строчкогон,
я скорей точитель, чем избиратель,
и скорее голубь, чем гегемон:
принимает втулочка вид товарный,
осыпаются с рифмочек карандаши…
О, станок токарный, рожок янтарный –
двоеперстье бедной моей души –
над стернёй, которая колос клонит,
над зерном, которое спит во рву,
над страной, которую то хоронят,
то поют, выкапывая к Рождеству…

Виктор Платонович Коркия (род. 12 июня 1948)

Бегущая строка

«И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин».
Книга пророка Даниила


Оркестр играет между нами,
но между нами – пропасть. Звук
лавирует между домами,
но без музыки – как без рук.

Не наш пример – другим наука.
Не наш, но эта синева,
но эта музыка без звука,
как в старом добром синема!..

Оркестр играет в промежутках
Истории, где нет меня,
играет на моих уступках,
на паперти, на злобе дня.

И кажется, строкой бегущей
впечатан день, и год, и век –
и только букв горящих бег
во мгле судьбы быстротекущей!..

Они горят на каждом доме
по всей расхристанной стране,
и на безвестном танкодроме
солдаты курят на броне.

Оркестр играет между ними,
бежит бегущая строка
между чужими и родными –
сквозь нас, сквозь них, через века...

Оркестр без музыки играет,
играет на своём веку,
пока бегущая стирает
строка – строку, строка – строку...

Михаил Натанович Айзенберг (род. 23 июня 1948)

* * *

Новая вещь, собрана из тряпья,
перелицована, шов заглажен.
Сколько ещё терпеть самого себя,
голос пустот и неглубоких скважин.

Выйдешь вперёд, скажешь своё бу-бу,
так, чтобы вдруг не повредить рассудок,
и загудит забранная в трубу
тонкая кровь, ноша сердечных сумок.

Ноша легка, стенка хрупка, хрупка.
Я подгоняю ладонью сердечный клапан.
Сколько ещё ласковым быть и слабым,
всё про себя зная наверняка.

* * *

Этот снимок смазанный знаком:
на скамейке, с будущим в обнимку,
на скамейке поздно вечерком,
примеряя шапку-невидимку.

Незаметно, боком проберусь
по земле, где вытоптаны виды.
Вот страна, снимающая груз
будущей истории. Мы квиты.

Вся земля пустилась наутёк.
Как теперь опомниться, собраться.
Помело поганое метёт,
и лишай стрижёт под новобранца.

Беженцы нагнали беглеца.
Всё смешалось в панике обозной.
И колышет мягкие сердца
общий страх: бежать, пока не поздно.

Владимир Аркадьевич Гандельсман (род. 12 ноября 1948)

* * *

Я дальним эхом знал, что Слово – Бог,
я чуял точку ту, где жизнь словесна,
а слово тесным яблоком телесно,
о, ты Его узнать бы в ней не смог,
в ней яблоко берётся целиком –
всем шёлком кожуры, надкусом кислым
до семечек с их чёрным, клинописным
на лунках перепончатых письмом,
а прежде – ветвью с сорванным кивком,
а прежде…

* * *

Квартира в три комнатных рукава,
ребёнок из ванной в косынке,
флоксы цветут в крови сквозняка,
стопка белья из крахмала и синьки,

тёмная кухня, чашка воды
с привкусом белой рентгеновской ночи,
окна свои заметают следы,
разве ты сможешь сказать, что не очень

любишь, и разве не знаешь, как сух,
плох этот стих – мимоходной кладовки не стоит,
той, на которую надо коситься, и двух-
трёх обветшавших на плечиках, съеденных молью историй,

это не время истлело, а крепдешин,
форточку-слух заливает погасшее лето
всё достовернее, и если бессмертней души
что-то и есть, то вот это, вот это, вот это.

Из первых рук

На что мой взгляд ни упадёт,
то станет в мир впечатлено.
Отёчный свет аптек придёт
из переулочных темно.

За ним туманный гомон бань,
где пухнет матовая мгла
и в гардеробе горбит брань
худую спину из горла.

За ним убожество больниц,
где выдыхают жизнь плашмя,
или иконы бледных лиц
глядят, как мать сидит кормя.

Пусть известковых стен подъезд
и подворотни грубый грот
дырявят плоскость этих мест –
на чёрный день есть чёрный ход

и есть материя стиха,
когда выныриваешь вдруг
на ленинградские снега.
Бери. Они из первых рук.

1998

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2017

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

08.12.2017 20:39:50    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Слышно живое дыхание этих давно ушедших поэтов, проживших такую непростую жизнь... Делаю для себя много открытий... И становится видно, как менялся со временем русский язык и стих - и как поэтический обиход становился всё более прозаическим, соприкасаясь с прозой... И Виктор Гаврилин, недавно ушедший от нас поэт, оказался в этой подборке, как будто в родной обойме... Галечка, спасибо за Вашу трудную работу, которую Вы так благородно продолжаете!
     
 

10.12.2017 13:37:12    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
"Не пропадёт ваш скорбный труд..." )) Дорогая Оля, сердечное спасибо за отклики! Ваши комментарии удивительным образом, двумя-тремя штрихами рисуют характер той или иной поэтической эпохи. Дорожу Вашим словом, спасибо!
       

Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 74

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru