Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 78
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 78

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

     Подобно тому, как каменные листы библиолитов (от греч. biblion – книга, и lithos – камень) сохраняют отпечатки тысячелетий: древние записи и рисунки; как хранят тайны бумажные библиолиты, спрессованные временем в единое неразрывное целое, антология «Библиолит» вберёт в себя всё самое ценное и запомнившееся из прочитанного автором-составителем. То, что когда-нибудь может стать книгой, которую захочется взять с собой на необитаемый остров или оставить в наследство детям, внукам, правнукам...
    
     Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
     Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
     Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280
    
     Алфавитный указатель авторов 46 – 75 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61853





Светлана Васильевна Кекова (род. 21 апреля 1951) Часть 1.

* * *

Как пусто в небе! Маленькая птица
летает там, худа и остролица,
по мере сил сжимая хищный рот.
И раздаётся только слабый шорох,
покуда звери отдыхают в норах,
в пустотах кристаллических пород.

Два времени на стыках костной ткани
сочленены пустыми позвонками,
суставами несбывшихся надежд,
и в муке их, в их сочетанье тесном,
в страданье обнажённом и телесном –
отсутствие покровов и одежд.

Я слышу звон имён и пустословий,
сердечный сбой на стыке двух любовей,
подъём волны, её внезапный спад...
Я вижу – воздух, жизнью шелестящий,
среди воды бесцветной и блестящей
в пространстве образует водопад.

О, я ещё убогим зреньем вижу
травы охапку, каменную нишу,
где двое нищих обнялись и спят,
друг с другом насмерть слитые любовью,
прозрачной лимфой, семенем и кровью,
в устах лелея слов летучий яд.

Hо что мне делать в мире? Может статься,
уже мне никогда не оторваться
от этих уст, от этих нищих тел...
Летает птица в пустоте бездонной –
ей, одинокой, хищной и бездомной,
в ночи благоухает чистотел.

1982

* * *

... я невзначай
прикидываюсь озером и чащей,
переселяюсь в дикий молочай,
кричу тебе оттуда: «Hе скучай,
о мой двойник, молозиво сочащий!»
Переливаясь влагой через край
тяжёлого гранёного стакана,
шепчу губами волн: «Hе умирай
и ад кромешный не меняй на рай –
в тебе ещё не затянулась рана
и ты не годен в пищу естеству,
в тебе жива чужая плоть и сила,
о, мой двойник, целуй меня в листву,
в сухие вены, в зёрна хлорофилла,
в скворешню звука, в пенье филомел,
в пустые корни, в переливы влаги...
Ты сделал всё, что помнил и умел...»
Hо почему в руках крошится мел
окаменевшей заживо бумаги?

1985

* * *

Средь механических чудес –
собак служебных на шарнирах,
солдат с погонами и без
в облитых оловом мундирах,
сродни игрушкам заводным,
сидящим у своих крылечек,
тебе покажется родным
большеголовый человечек.
Он весь от страсти задрожит
и свой секрет тебе откроет,
когда бесстыдно обнажит
пустого тела целлулоид.
Механика любви проста:
взялись за дело костоправы,
и вот смыкаются уста,
скрипят и щёлкают суставы.
И у твоих лежащих ног
возлюбленный в пылу опасном
четвёртый шейный позвонок
машинным смазывает маслом.

1987

* * *

Рассеян смысл необъяснимый
в наборе букв от «А» до «Я»,
и ты, рождением теснимый
из тёмных сфер небытия,
в пространство прорастаешь плотью,
меняешь времени состав,
и крестит прошлое щепотью
тебя, на цыпочки привстав.
И ты, дитя моё, звучанье,
моя горчайшая строка,
лишь ты узнаешь, что молчанье
хранится в недрах языка,
что в безъязыком подземелье,
в подвалах брани площадной
любовное таится зелье,
доступное тебе одной.
Впитай навеки телом жадным
короткую земную страсть –
её и смыслом беспощадным
не уничтожить, не украсть,
не поместить в пустое чрево,
не оболгать, не укротить,
но в день молчания и гнева
в живое слово превратить.

1987

* * *

По местности гуляя дачной,
я вдруг увидела вдали,
как шли шеренгою прозрачной
по небу жители земли.
Беспомощные, словно дети,
они издать не смели звук,
но к тем, кто жив на этом свете,
тянулся лес прозрачных рук.
Жизнь замерла в их слабом теле,
они не помнят ни о чём –
кто умер в собственной постели,
кто был замучен палачом.
Hет ни воды, ни хлеба в торбе,
есть смерть без края и конца...
Из всех возможных марок скорби
страшней страданье мертвеца.
Hе в силах прошлое исправить,
мы время пьём, как алкоголь –
и сильным изменяет память,
а слабых поражает боль.
И в светлых небесах гигантских,
в земле поруганной отцов
в одеждах серых арестантских
идут шеренги мертвецов.

1987

* * *

Не лодырь, не завистник,
сухая голова, –
цветёт тысячелистник,
солдатская трава.

Роса на хвойных лапах
как слёзы маеты…
Но этот горький запах
и мелкие цветы,

зелёно-серый стебель
среди лесных шпалер…
А рядом то фельдфебель,
то унтер-офицер…

Но он глядит с любовью
сквозь призрачную синь
туда, где долю вдовью
клянёт трава-полынь.

* * *

На холмах, на барханах и дюнах
спят слова в карнавальных костюмах,
а над ними свои виражи
совершают стрижи-голодранцы.
Листья кружатся в медленном танце.
Светит солнце сквозь облако лжи.

В этом странном пейзаже эпохи
постмодерна
последние крохи
слов
клюют воробьи-старики.
Мёрзнет длинное тело реки.

И поэт со своею подругой –
верной стопкой с зелёным вином –
почему-то уснул под Калугой
на летящем коне вороном.

Что во сне ты, единственный, видишь
сквозь последнюю лупу слезы?
– Я не знаю. Наверное, Китеж
на стеклянном крыле стрекозы.

* * *

В объятьях неба нет желанья власти:
там ласточка висит на волоске,
о смысле жизни, о природе страсти
на варварском щебечет языке.

Её подруги строят дом на склоне
какого-то убогого холма.
Стоит у речки старый клён в короне,
как стих из покаянного псалма.

В воздушной синеве, по бездорожью
отчаянные носятся стрижи…
Как мне сложить псалом во славу Божью,
невидимая ласточка, скажи?

Как мне найти тот тихий рай под ивой,
тот детский неприкаянный пустырь,
где муравей, монах нищелюбивый,
зовёт проворных братьев в монастырь?

Как мне войти вторично в эти воды,
где некогда в безоблачном раю
Священное Писание природы
вошло навеки в плоть и кровь мою?

* * *

Протекает жизнь сквозь сердечный клапан,
как река, – в смятении и тоске.
Но стоит, как стражник, на задних лапах
богомол на розовом лепестке.

Получает визу в небесном МИДе,
и летит на юг журавлей семья,
тихо спит в коричневой пирамиде
золотая мумия муравья.

А сверчок, исполненный тайной грусти,
запускает звука веретено.
Дети белых бабочек спят в капусте,
стрекоза лиловое пьёт вино.

Воробьи в ветвях собирают вече,
чтоб потом спокойно уснуть в ночи.
Человек, владеющий даром речи,
где твои медсёстры, твои врачи?

Неужели это – ветла в овраге,
молодой сверчок на своём шестке,
муравей в расписанном саркофаге,
богомол на розовом лепестке?

* * *

Внезапно, как груз на подвижных весах,
застыли орлы высоко в небесах,
умолкли кукушки в ветвях шелковицы,
стрижи, зимородки и прочие птицы.
И воздух горяч, и разрежен, и сух,
внезапно сгустился и стал неподвижен,
и стадо, с которым скитался пастух,
застыло вдали от приземистых хижин.
И те, кто вкушал, – не вкушали еды,
кто пил, – те не пили студёной воды:
вода не лилась из большого кувшина.
В листве неподвижной стояла крушина
у входа в пещеру, где каменный свод
был неким подобьем небесного свода,
а та, что в пещере лежала, живот
руками сжимала. Иосиф у входа
стоял, сокрушённый, как дерева ствол.
Но вдруг замычал утомившийся вол,
и сразу пещера наполнилась светом –
младенец родился. Услышав об этом,
Иосиф заплакал. С его головы
упала повязка. Он взял, цепенея,
младенца...
Дары собирали волхвы.
В святую пещеру вошла Саломея.

* * *

Слова слетают с кончика пера,
растут, как муравьиная гора,
галдят, друг с другом затевают шашни.
Смотри на небо, где снуют стрижи
и ласточки считают этажи
ещё растущей Вавилонской башни.
Ты видишь ли, как молод мир и горд?
Илья-пророк берёт грозы аккорд,
но отвечает сдержанно и хмуро
сияющих небес клавиатура.
Всё позади. Пора, мой друг, пора
под визг пилы, под звуки топора
пускаться в путь, чтобы уйти оттуда,
где жизнь, как марля, начала сквозить
и где никак нельзя вообразить
размеры совершившегося чуда.
Пора, мой друг. Иди навстречу мне
по воздуху, по сгорбленной спине
земли, по неживому океану...
Вот ангел в небе носит кирпичи,
в сырой земле копаются грачи
и бередят её сквозную рану.

Часы остановились:

наверное, кончился прошлый завод.
Где вы, ослепительных лет фейерверки?
Опять по зеркальной поверхности вод
худыми ногами скользят водомерки.

И время с востока на запад течёт,
и пруд покрывается водной чумою,
небесный зоолог, скупой звездочёт
свой выпуклый лоб украшает чалмою.

Кресты из соломы висят на окне...
Чесночной головкой, и хлебом, и солью
пытаешься ты защититься. Но мне
мерещится блюдечко с пёстрой фасолью,

гадание с зеркалом или с крестом,
стада насекомые в зарослях рдеста.
Как жили мы перед Великим Постом
в развалинах времени, в поисках места?

Надел звездочёт свой волшебный халат,
но звёзды невидимы в сумраке мглистом.
Сломались часы. Жестяной циферблат,
как озера берег, зарос стрелолистом.

* * *

Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям – смирну, золото и ладан.

Войди в мой дом – и я зажгу свечу,
в глухой ночи лицо в ладонях спрячу.
Скажи мне: «Замолчи» – я замолчу,
скажи: «Заплачь» – и я как дождь заплачу.

Свет льнёт к душе, как влага к кораблю,
как ласточка к пустому небосводу.
Скажи мне тихо: «Я тебя люблю», –
и я пойму, как пламя любит воду.

Как любит дух покинутую плоть,
как вечность любит бег секунд поспешных,
как безнадежно любит нас Господь –
нас, обнажённых, плачущих и грешных.

* * *

Татьяне Кан

Ветку ясеня, дудочку узкую,
птичий щебет, следы на снегу –
всё возьмите – оставьте мне музыку,
я без музыки жить не могу.
Без неё я как город без имени,
как случайная тень на песке...
Пишет ангел рождественским инеем,
словно мелом на классной доске,
что вина прощена и заглажена,
что по-прежнему кровь горяча,
что судьба – как замочная скважина,
как закрытая дверь без ключа.
Но не пробуй проникнуть в таинственный
мир, где снег ослепительно бел,
где родился Господь,
где единственный
раз
я слышала музыку сфер.

* * *

Татьяне Кан

Хлеб горячий саратовской выпечки,
свет, летящий с небесных высот...
Ходит ангел под липами в Липецке
с длинным шлейфом сияющих нот.

Отломи же хрустящую корочку,
не томись непонятной виной –
пусть под липами в платьях с оборочкой
путешествует запах ржаной.

Льются звуки, как ливень лирический, –
вертикальное море судьбы, –
только хор замирает сферический
под архангельский голос трубы.

Что за дни нам для радости выпали!
Знаю я – где-то там, вдалеке,
ходит ангел под бедными липами
с остывающим хлебом в руке.

* * *

Жили в долг, и Великим постом
проливали горючие слёзы.
Вышивали болгарским крестом
на подушке пунцовые розы.

Вышивали жар-птиц, росомах,
в шали серые кутали плечи,
в невысоких кирпичных домах
разжигали железные печи.

Чёрный хлеб для голодных детей
на растительном жарили масле,
а на небе без всяких затей
свечи звёзд загорались и гасли.

И сквозь тёплые слёзы, едва
намечая скольжение линий,
зимней ночью плели кружева,
на январский похожие иней.

Но пришлось им не сразу, не вдруг
позабыть ремесло Пенелопы:
есть движения взглядов и рук
словно в лес уходящие тропы.

Там стоят и судьбу сторожат
липы старые, чёрные ели...
И ненужные розы лежат,
как живые, в холодной постели.

* * *

1

Летит по небу кладбище ворон,
чтоб отразиться в сладких волнах Леты.
Встав на паром, где царствует Харон,
сквозь смерть я вижу руку с топором,
во мраке вырубающим предметы.
Как знать, кому принадлежит рука,
какая будет вытесана форма –
нагая птица, профиль дурака,
нож деревянный или облака
эфира, формалина, хлороформа?
И сам топор не знает, хоть убей,
зачем сегодня он повис над бездной.
И серый безработный воробей
сидит, как тать, в густой пыли уездной.

2

Не знает тело, в чём его вина.
Походки почерк мелок и уборист.
Глаголы все поставлены в аорист –
наверно, Бог меняет времена.
И время спит с улыбкой на устах
и говорит: я быхъ, я рьхъ, я стахъ,
и над младенцем точит свет лампада.
Висят, как обезьяны на хвостах,
нагие черти в вертограде ада.
Немые черви точат солончак.
Глагол во фразе нужен, как рычаг
для подниманья непосильных грузов.
Ты говоришь – и соль в твоих речах
блестит на солнце, как кристаллы в друзах.

* * *

Птицы, летящие в дальние страны без визы,
реки, себя от истока влекущие к устью,
клёны, одетые в шитые золотом ризы,
арфы созвездий, поющие гимн захолустью,

все они живы, как наши ушедшие годы,
так нам знакомы, как вещи, видавшие виды.
Ночью и днём, несмотря на капризы погоды,
ангел возводит больших тополей пирамиды.

Ветер, как нищий, копается в лиственном хламе,
вётел шары отражаются в водах ребристых.
В их глубине, как в огромном языческом храме,
своды украшены стаями рыб серебристых.

Бедный скиталец, неведомый странник, пришелец,
путник усталый, бредущий по белому свету,
что же ты слушаешь листьев шуршанье и шелест,
не замечая, что жизнь твоя канула в Лету?

Ты не боишься слепого клинка Немезиды
и не срываешь взращённый богинею ирис,
ибо в земле, собирающей слёзы Изиды,
тело срастётся, весною воскреснет Осирис.

Ну, а покуда беззвучного полон движенья
купол хрустальный в осеннем причудливом блеске.
Если б душа увидала своё отраженье,
благословила бы эти текущие фрески...

* * *

Козодой скрипит, и кричит сова,
и в норе сидит полевая мышь,
по ночам цветёт одолень-трава
и потоки света стекают с крыш.

Дуб стоит в лесу, словно древний грек,
и трубит журавль, над водой летя,
и седая мать среднерусских рек
в море прячет голову, как дитя.

Плещет лебедь крыльями над водой,
и стоит ветла в серебре по грудь,
и в ладонях лиственных клён худой
устаёт держать дождевую ртуть.

Потому что всем им явился Бог
и сказал, что Волга – Днепру сестра,
а сухая горечь земных тревог –
только лёгкий дым от Его костра.

И под каждым мигом – Его ладонь,
и в глубинах вечности смерти нет,
в сердцевине мира горит огонь,
а любая тьма укрывает свет.

И ещё сказал Он речной воде,
и песку морскому, и стае птиц,
что любви сиянье живёт везде,
отражаясь в тех, кто не прячет лиц.

И рыбак улов из больших сетей
достаёт, и, как звёзды, горят сердца
беспризорных, бедных, больных детей,
что хотят обнять своего Отца.


Вып. 79: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=62002

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2018

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

07.02.2018 13:53:29    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Читаю и перечитываю с удовольствием... Спасибо, Галечка! Светлана Кекова- новое имя для меня.
     
 

07.02.2018 15:12:16    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Да, Светлана Кекова - большая умница, в её поэзию нельзя не влюбиться...
Радуюсь Вашему отклику! )
       

Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 78

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru