Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 87
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 87

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Подобно тому, как каменные листы библиолитов (от греч. biblion – книга, и lithos – камень) сохраняют отпечатки тысячелетий: древние записи и рисунки; как хранят тайны бумажные библиолиты, спрессованные временем в единое неразрывное целое, антология «Библиолит» вберёт в себя всё самое ценное и запомнившееся из прочитанного автором-составителем. То, что когда-нибудь может стать книгой, которую захочется взять с собой на необитаемый остров или оставить в наследство детям, внукам, правнукам...
    
     Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
     Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
     Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280
    
     Алфавитный указатель авторов 46 – 75 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61853





Юрий Викторович Казарин (род. 11 июня 1955)

* * *

Это хруст каблука, вывих твёрдого знака:
подморозит – и в гипсе худеет тропа.
Так звучит пустота, и последнего мака
оглушительно трутся – толпой – черепа.
Полуголос. Озноб. Размноженье согласных –
шепелявость и свист, говоренье ползком.
Словно змеи и птицы – в соитиях красных –
мучат соль альвеол не твоим языком.
Это сыплет зрачком народившийся опий –
чёрной маковкой – вслед дальнозоркой игле.
И, промёзнув до дна, лужи крепче надгробий
прижимают себя к уходящей земле.
Это хвойных лесов столбовое дворянство.
Это холода храм с петушиным коньком.
Где высокому звуку не хватит пространства,
если время и смысл совпадут целиком.

* * *

Из могучего растенья
этот дом построен, чтобы
уводить стихотворенье –
по наличники – в сугробы.
Чтобы золотопогонник –
месяц – встал на полчаса,
продлевая подоконник
белым полем в небеса.
Чтобы глазу было узко,
как лыжне, из запустенья
птицу скорости и спуска
запирать в стихотворенье.
Чтобы с неба стёжка взгляда,
пробегая по кольцу,
сообщала профиль сада –
сада зимнего – лицу.

* * *

На пороге тьмы просторной
шаровая дрожь,
ты побелки коридорной
на плечо возьмёшь.
И почуешь за спиною
зеркало, бельё
или крылья, ледяное
рубище своё.
Словно сон во сне – мороку
выпитой луны –
ты себя увидишь сбоку,
с левой стороны:
как вдоль пыли-паутины
под лопатку всажены
золотые хворостины
из замочной скважины.

* * *

1.
В золотых ободках без колёс
Покатился, как слёзы, мороз –
От щеки до колодца, в края,
Где подкована солнцем ресница, –
Между небом и мной – колея
Воскресения, взгляда и птицы.

2.
Холода. Холода. Холода.
Как пчелиного строя орда
Или скатка – кругляк древесины,
Где в пружину ужаты года,
Как душа накануне Суда,
Недомятая мышцами глины, –
Провернувшись на три половины,
Разрывает кадушку вода.

* * *

У белки под мышкой тепло,
когда она в позе моленья
ломает о птицу сверло
растущего в ужасе зренья.
Заглазные, дружно стоят
в открывшемся воздухе слёзы,
и, встретившись, взгляды звенят –
такие сегодня морозы.
Иззябла земная семья.
До дырочки съедена ложка.
От вечности общей моя
на север отброшена стёжка.
Налево, где сердце растёт
в угодьях любви и страданья.
Где медленно снег придаёт
всему, что прошло, очертанья...

* * *

Озеро озирает себя. Бежит,
чувствуя на плече своём плоскодонку,
прячется от себя, как любовь и стыд,
как молоко – в воронку.
Если посмотришь из-под земли – оно
вмято в себя, в потаённую чашу, небом,
как на поминках моих вино –
хлебом.
Столько в нём взглядов стиснуто –
потому
смотрит оно в себя и стоит валетом,
как человек, запрокинув лицо, во тьму
входит – и остаётся светом.

* * *

Не вербу поставили в банку
водицы глотнуть ледяной,
а вывернут свет наизнанку
пушистой своей стороной.
Болят от мороза такого –
с печатью простуды – уста,
когда произносится слово
и слышит его пустота.

* * *

На ветер засмотрюсь, на сад, бегущий скопом,
где осень в листопад оглаживает дом.
В эпоху между пеклом и потопом
мы хорошо, душа моя, живём.
С утра скрипит от инея фрамуга –
и дышит чернозём, подножный лёд круша.
А ровно в полдень к нам погода с юга
придёт – и улыбается душа.
И дочь моя легко поёт и горько плачет.
И мать моя несёт развешивать бельё.
И в пять минут меня любовь переиначит
на времена безмерные её.
Теперь не уступлю ни пеклу, ни потопу
моей души рабочий монастырь,
мой азиатский дом с воротами в Европу
и огород с простором на Сибирь.

* * *

Дочери

Трещотка царская, цифирь –
Кузнечик, номер телефона,
Запущенный из Альбиона
В мою морозную Сибирь.
Где счастье – ростом с щучий клюв –
Щемит и жмёт во всю оскому.
Где книга, воздуху глотнув,
Как птица, привыкает к дому.
Где не окно, а наволо́ка –
Чеканка соли и росы.
И скучный запад у востока
Крадёт полночные часы.

* * *

Тебя словил язык –
неслыханное слово,
оправленное в крик
пространства нежилого,
где время восстаёт
из духа и озноба,
стеснивших небосвод
в державинское нёбо.
Теплеет пустота,
рядясь в стихотворенье.
И звука мимо рта
не пронесет прозренье.

* * *

Осы последние солнцем сорят,
остов осины стоит как основа
взора, когда осыпается взгляд
в росчерк ресниц, осеняющий слово.

Сон ли, бессонница – очи сосут
сахар и соль золотого старенья:
в воздухе оспенном лопнул сосуд –
и высоко изливается зренье.

Осенью всё – озаренье и сад.
Речка, остывши, приходит в сознанье
и переводит, как стрелки – назад,
сошку косую луча в осязанье.

Сохлое дерево ходит в строю,
древнее дерево с каменным зобом –
так сотрясает округу свою
старое дерево царским ознобом.

* * *

Томительный свет пустоты,
подводный пейзаж полнолунья:
поляны разинули рты –
такая в округе глазунья.

Когда, отовсюду видна,
отняв у равнины предметы,
из чёрной бумаги – луна
без ножниц кроит силуэты.

И, контуры дрожи держа
в пределах прилипчивой плоти,
летучая мышь, как вожжа,
отхлопает воздух в полёте.

И тронется веретено
ответного взора оттуда,
где непоправимо темно
в большом ожидании чуда.

* * *

Ты чуешь сон и смерть предмета –
и шире комнаты зрачок,
и слышно, как из табурета
вывинчивается сучок.

И голос дерева – помеха
небытию, как Рождество,
как воздух, вытянутый в эхо,
в его живое вещество.

О, голос дерева осенний
и слово горькое во рту,
и осязание растений,
не одолевших пустоту….

* * *

Где волны вылепили плешь –
там берег, там куёт осоку
его родительный падеж
по отношению к потоку.

Там языка житьё-питьё,
река сжимается в воронку
под барабанную её
с растущим криком перепонку.

Я не могу, я не оглох,
не онемел на огородах –
и плещет рыба, словно Бог,
переминается на водах.

И по ночам болит тепло,
и дерево, умнее грека,
поплакать к дому подошло –
и задержалось на полвека.

* * *

В небе трещины – это берёзы,
крепче кепочки жмёт окоём.
Запрокинешь лицо, чтобы слёзы
оставались на месте своём.
Ты теперь – что стакан поминальный
и наполненный горечью взор
вертикальный, как смерть.
Вертикальный,
навсегда уходящий в простор.

* * *

Я поплачу над фильмом плохим:
ещё с прежней женою
я в кино отправлялся бухим –
за чекушку, с тоской ледяною
погибал под Феллини, взашей
удалялся, скотина скотиной.
Я и сам был талантливейшей
безбюджетной картиной.
Обрывался как заяц-скачок:
на щеке пропечатался прутик.
Собиратель пространства – зрачок
мне, как смерть, эту ленту прокрутит
через двадцать беспамятных лет,
где меня уже нет –
между словом последним и делом
в этом фильме – то чёрном, то белом.

* * *

Всю ночь волнистое стекло
по вертикали вверх текло
не сном, не отраженьем –
а головокруженьем.

Повсюду дождь искал меня,
и я не зажигал огня,
чтоб темноты не видеть
и неба не обидеть.

Я понимал, что не стекло,
не дождь, а зеркало текло
из памяти – наружу,
выматывая душу.

И не увидишь из окна,
как спит спиной ко мне страна –
чуть тёплая, большая,
дождя не нарушая.

* * *

Тенью под берегом-брегом,
как под глазами, легли
воды, вскормившие снегом
твёрдое слово земли.

Как я окрест умираю! –
брось мне сквозь небо звезду:
вон по сугробам к сараю
я за дровами иду…

* * *

Сколько времени там, на весле,
капли две – это горькое чудо:
не успеешь привыкнуть к земле,
как пора закругляться. Отсюда
улетать, потому что зима,
убывать, зависая над телом,
в чём-то белом, наверное, белом
или чёрном, как вечность сама.
Или в чём-то прозрачном, в чём, ах,
нас выносит в небесную дырку.
И – солёные ленты в зубах,
чтобы не потерять бескозырку.

* * *

На читку воздуха едва ли
мне хватит этих смертных уст:
откроешь фолиант рояля –
он пыльной музыкою пуст.

Он как раскрытое жилище,
чердак, где плакала метла,
как снегопад и пепелище,
не выгоревшее дотла.

Как дом, не купленный в деревне,
где ночью рвутся провода
с душой, готовой к перемене
не мест, а места навсегда.

* * *

Камень с разбитым теменем
долго исходит временем,
тратит себя в песок –
это его висок –
тень моего виска,
мне не хватает вдоха.

Это моя башка
в кепке из моха.

* * *

Что со мною?
Слово короче слога.
Кровь длиною
от зверя до бога.

Что-то с горлом.
Или опять с душою.
В поле голом
что-то идёт большое.

Бог? Едва ли.
Это мороз по коже.
Вон – перезимовали
на краю пустоты галоши.

Чьи? Не расскажешь сразу
ласточке изумлённой,
вырывая из горла фразу
вместе с травой зелёной.

* * *

Нежнее инея в зверином ухе,
сосков малиновых на сучьем брюхе –
не имя, а снежинки костный хруст
от дуновенья Бога; Божьих уст
взыскуют твёрдые уста сибирской стужи,
звезды полярной зрак становится всё уже,
всё глубже вдох, всё ближе к Богу Бог,
и в хрусталях – мертвец чертополох;
али репейник сам себя сосёт –
сосульку сладкую – и не произнесёт
никак своё большое имя смерти,
не чуя сквозь сугроб чугунной тверди.

* * *

Прошла гроза, хорошая гроза,
стремительно, как в радости – страданье,
переливая страшные глаза
из мирозданья в мирозданье.
Могучая таинственная связь
моей земли, эфира и озона –
как будто пашня в небо поднялась,
и облака – как призрак чернозёма.
И в небесах увидишь мужика,
склонившегося над хрустальным плугом.
Сейчас он перепашет облака
и поперёк, и вдоль, и полукругом.
И станет тесно между двух зеркал:
в одном – душа, в другом – душа и тело.
В одном я к жизни новой привыкал,
в другом она цвела и зеленела.
Гроза идёт, хорошая гроза,
и за руку сквозь свет ведёт рябину,
переливая синие глаза
из глины в глину.

* * *

Шмели ещё не знают, что мертвы:
немые, раскатались, как напёрстки,
и березняк, что пьяница в извёстке,
глотнувший чёрно-белой синевы.

И жизни всей – как в пачке сигарет,
последняя, единственная штука.
И спичек нет.
И музыка во мне звучит без звука.

Из времени я часто отлучаюсь,
но скоро оставаться научусь,
когда я окончательно отчаюсь
и навсегда с пространством разлучусь.

* * *

Бабочка сядет, и крылья в щепоть
сложит, и воздуху вылепит плоть:
так – с поцелуем в два пальца –
ловят вслепую свечу золотую,
щиплют огонь, как ресничку и мох, –
выдохом Господа полнится вдох
всех, кто сквозь смерть своей кровью присох
к небу, земле или звуку,
вечно врастая в разлуку,
переливая в родную ладонь
свой оживающий влажный огонь:

бабочка всюду порхает –
кто её так выдыхает…

* * *

Попробуй птичье говорение
устами мёртвыми вполне –
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

* * *

Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперёд, а виделось – назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…

И только дождь стоял, как сад.

* * *

Нет имени у смерти, потому
что смерти нет, она не отзовётся.
Но как мне с ней молчится и живётся
всей пустотой в твоём пустом дому.
Прошу тебя, от скуки перечти
души моей, уставшей от свободы,
хрустальные до звона переводы
с воды на лёд – усилием погоды, –
и в снегопады землю отпусти.

Прощай, вода, прозрачная, прости,
вся – поцелуй, особенно в горсти.

* * *

Кто тебе смотрит в спину,
долго глядит в висок?..
Только рубанок двину –
око в доске, сосок
зрячий – сучок древесный,
тесный, тугой, прекрасный, –
это зрачок небесный,
карий, медовый, красный
до черноты восточной, –
мучит глазным разрезом –
сладкий, нездешний, точный,
вылизанный железом:
всё, что на этом свете
в бездну – скользит ползком, –
дерево после смерти
видит одним глазком;
палец его наполнит
жизнью – накроет весь:
всё, что он вечно помнит,
всё, что незримо здесь.

* * *

Соберут мои старые валенки
на снегу – по напёрстку – проталинки,
выпьют сладкую водку сорочью,
чтоб на печке проплакаться ночью…

* * *

Осень – это когда болит
всё, кроме неба. Земля, мужая,
палой листвой прикрывая стыд,
смотрит в себя – чужая,
словно снится сама себе…
Боль – это смерть и чудо.
И у воды на губе
ледяная простуда.

* * *

Ночью тебе хорошо, одиноко.
Думаешь Бога и чуешь в ответ:
время большое светлеет с востока,
местного времени нет.
Боги сюда залетают от веку.
Дождик спускается с неба толпой –
видишь: а с крыши, с короткой трубой,
по одному человеку.
Птицы ни слова ещё не сказали,
но понимаешь, что нынче во мгле
вечности вечной глаза завязали –
и привязали к земле.

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2018

  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 87

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru